следующий день выпадает из жизни из-за похмелья и ебаной тревожности. штад не находит другого выхода, кроме как выхлебать две больших кружки воды из под крана, вкинуться колёсами и пролежать в постели до вечера в коматозном состоянии, вяло отмахиваясь от встревоженной бабки, которая то и дело заглядывает в комнату с испуганным лицом, словно он при смерти. дед только гаденько смеётся, наблюдая за его мучениями, и шутит, что лёша весь в отца – такой же алкаш и бездарь.
а в субботу, словно назло, им выпадает собраться в баре на прощание с "точкой", перед тем как юра окончательно передаст кофейню новому владельцу. лёха, конечно, хотел забиться в угол и никуда не выходить, но алина умоляет его прийти, говорит, что без него всё будет не то. и он, как последняя тряпка, соглашается. в баре свободный микрофон, когда они рассаживаются за обшарпанным столом, на сцене орут какие-то панки. музыка — откровенная хуйня, зато с душой. немного стараний — и будет почти fpg.
— о, — алина украдкой тычет пальцем, — это из универа твоего? я когда заканчивала, он преподавать начал.
лёша вздрагивает, словно от удара током, и поворачивает голову. и видит его. серафим что-то говорит в микрофон, улыбается. выглядит как всегда – безупречно, аккуратно, словно только что сошёл с обложки журнала. и этот брошенный взгляд. лёша на измене настолько, что ему кажется, что воронин смотрит прямо на него, словно видит его насквозь. в баре шумно, дымно, пахнет пивом и дешёвыми сигаретами. лёша сидит как на иглах, стараясь быть незаметным, и глушит пиво одну за другой, надеясь хоть как-то заглушить грызущую его изнутри тревогу. алина, как всегда, пытается его развеселить, рассказывает какие-то истории, шутит, но лёха слушает её вполуха, словно сквозь вату. вслушивается только в голос ворона, льющийся мелодично, с надрывом. опьяненный мозг плохо разбирает слова, но и без этого лёшу относит в отрыв от реальности, в которую он возвращается, когда юра трясет его за плечо.
— отъебись, — крысится лёша, — че?
— да чего ты так надулся, ну? — вздыхает юра. взгляд бегает, он постоянно стреляет глазами в сторону сидящей справа от него алины, нервно, точно ища поддержку. а у лёхи внутри всё бурлит, как в жерле вулкана. ещё чуть-чуть — и в баре будет последний день помпей.
— да потому что ты крыса, блять, юрец! — перекинувшись через стол, лёша тычет длинным пальцем в цыплячью грудь этого мамкиного бизнесмена. штад пытается встать, едва удерживаясь на ногах после пары бокалов пива. свет в баре пляшет, лица размываются, но он видит перед собой только одно – предателя.
— ты же, блять, знал, как мне нужна эта работа! знал, что мне больше некуда деваться! и ты просто взял и продал всё к хуям собачьим!
штад сглатывает вязкий ком, отдающий горечью шоколадного стаута в горле, пытаясь унять дрожь в голосе. обида и ярость смешиваются в какой-то гремучий коктейль, от которого хочется крушить всё вокруг. перевернуть стол, разбить всю посуду и выть подстреленным зверем.
— ты хоть понимаешь, чё ты натворил? ты же сломал мне всё! — лёша повышает голос, не обращая внимания, что на них уже оборачиваются, — тебе-то что, ты и дальше будешь свои шмотки с алика перепродавать по оверпрайсу и жить припеваючи! а мне куда?
— лёша, сядь, — подаёт голос алина, мешая трубочкой ополовиненный куба-либре, — сядь говорю, выдохни.
лёха обводит взглядом бар, словно ища поддержки у окружающих. но все отворачиваются, делая вид, что ничего не происходит. только тихо перешептываются. лёша чувствует себя ещё более одиноким и беспомощным, чем когда-либо.
— ты просто кусок дерьма, юр! — выплёвывает он, отворачиваясь и направляясь к выходу. — я думал, что ты мой друг блять.
и дело даже не в деньгах. расходы, которые не покрывают арты, покрывают мамины подачки в забугорной валюте. на совершеннолетие вон айфон последний подарила, будто откупилась за все проебанные, блять, годы несложившегося родительства. кроссовки дорогие, комп, планшет для рисования – чтоб не скучал, наверное. да только лёше это всё – до лампочки. ему не нужны были грёбаные брендовые шмотки, как худи трэшер, который на нем сейчас, не нужны были и дорогие гаджеты. раз дома сплошной пиздец, лёша просто хотел иметь место, своё место, где сможет забыть обо всем – о деде с его фашистскими замашками, о бабке с её удушающей заботой, об этом проклятом институте, который тянет его на дно. и «точка заряда» была островком свободы, где он мог быть самим собой, где его понимали и принимали таким, какой он есть. и юра просто взял и потопил этот островок.
— всегда мечтал взять на работу наркомана, — огрызается юра в ответ, криво усмехаясь.
и лёшу срывает. штадлер резко останавливается, чёрная джинсовка со звоном ключей падает на пол. штад выпрямляется, чувствуя, как внутри всё кипит, как бешено колотится сердце, как кровь приливает к лицу, а руки сжимаются в кулаки. наркоман? это он-то наркоман? да он, блять, никогда в жизни ничего тяжелее травы не пробовал! юра со своей золотой ложкой в жопе просто не понимает, что такое отчаяние, что такое быть загнанным в угол. и теперь ещё смеет его оскорблять? штадлер разворачивается, замахивается, готовый выплеснуть на юру всю свою злость, всю свою обиду. торчит штад только только на антидепрессантах, чтоб хоть как-то не сдохнуть. и за них, видимо, юра и считает его торчком, ебаным нариком, который обнесёт кассу и в жопу даст за дозу. может лёша и злоупотребляет колёсами. но его беспонтовому существованию это не мешает. хуже уж точно не делает. хуже делает только юра.
— ублюдок блять! — кулак, стиснутый до побелевших костяшек, летит юре точно в лоснящуюся морду. алина взвизгивает, тоненько, будто звенящее стеклышко, и вскакивает из-за стола. звук удара глухой, отвратительный, с хрустом переносицы. юра заваливается вместе со стулом, с которого не успел встать, с грохотом падает на пол, увлекая за собой стоящую рядом с ним пивную кружку. из носа течёт струйка крови. лёша стоит над ним, тяжело дыша, и смотрит с ненавистью. ненавидит юру, ненавидит себя, ненавидит весь этот мир. самоуверенность с юрца слетает моментально, сменяясь на страх, тот пытается подняться, но сил не хватает. и на мгновение лёше даже становится жаль его. но эта жалость тут же сменяется ещё большей злостью. он снова замахивается, готовый наброситься сверху на отползающего задом парня, добить его, метелить, пока рожа юры не превратиться в сплошное месиво, выместить всю свою боль и ярость. но тут чьи-то руки хватают его за плечи, оттаскивая от юры.
— штадлер, сядь, блядь, — звенит сталью над ухом, — а то ментов вызову.
лёша, тяжело дыша сквозь стиснутые до скрипа зубы, поворачивается и видит лицо серафима. ему-то какого хера есть дело до отпизженного юры, глотающего кровавые сопли? до штада, морально готового в очередной раз ехать в обезъянник и сидеть до утра, пока бабушкина племянница из местного овд опять не договориться. выслушать о том, что в следующий раз точно поедет на кичу и что там с такими делают. ну поедет и поедет. и там же вскроется нахуй, чтоб никому не доставлять неудобств.
[/float] - 
